Джон завидовал своим соплеменникам черной завистью. С отвращением к самому себе он заметил, что не выносит вида новорожденных детей. А их рождалось много - вольному народу больше не нужно выживать, не нужно считать провизию, молодые матери могут не бояться того, что новорожденного придется удушить прямо в постельке - детям больше не грозит умереть с голоду или замерзнуть насмерть. Берег Сурового дома понемногу зеленел с каждым сезоном, а в Зачарованном лесу росли подснежники. Всё меньше и меньше людей оставалось здесь, на истинном севере, всё больше племён уходило на юг, заселять земли Королевы Севера. Мир расцветал в преддверии бесконечного лета.
Взять на руки своего сына и увидеть в нем черты женщины, которая его родила. Вырастить его достойным и справедливым человеком, впервые в жизни увидеть собственных внуков. Здесь всё это было достижимо. Но когда случалось так, что он смотрел на женщину и понимал по её глазам, как она хочет, чтобы он её украл, ему становилось невыносимо. Обзавестись семьей здесь - значит окончательно умереть там.
- У тебя теперь новая жена, - со знающим видом говорил Тормунд, кивая на Длинный Коготь. Вечерами у костра Джон по привычке точил его, смазывал клинок маслом, долго-долго глядя на то, как отблески пламени переплетаются в узорах валирийской стали. Мечом он не пользовался уже очень давно, и вряд ли когда-нибудь воспользуется. Охотился он с копьем и луком, но меч продолжал носить с собой, хотя мог бы дорого обменять его и избавиться от лишней ноши на спине. Крохотные гранаты в каменной рукояти напоминали ему о том, кто он есть. К добру или к худу.
- Есть люди, созданные для семьи, - отвечал Джон. - Я не такой.
Лорд Старк тоже не был создан ни для власти, ни для семьи - и титул, и жена достались ему от старшего брата. И как оно все обернулось.
- У вас на юге человек принадлежит либо дому, либо войне, - пояснял Тормунд, устраиваясь в спальном мешке на спине поудобнее. - Потому что вы там живете на одном и том же месте. В своих замках. Если бы ты всю жизнь жил в походе, то смотрел бы на свой меч по-другому.
- Это как?
- Как рыбак смотрит на весло. Как охотник на капкан. А ты на него смотришь как на женщину.
Джон настолько опешил, что даже улыбнулся вопросительно.
- С тоской.
Об этом он не задумывался. Обхватил рукоять, глядя на меч, как будто видит его в первый раз, и постарался увидеть его глазами незнакомца. Красивый клинок, со множеством следов на стали, со следами потертости на рукояти, с потемневшим навершием. Все, что увидели бы в нем незнакомые глаза - это то, что он не лежал без дела и наверняка дорого стоит. Но Джон видел иное.
Он видел Старого Медведя, видел Черный Замок, видел все свои года в Ночном Дозоре. Видел себя четырнадцатилетнего, пьяного, капризного и невыносимого, который просится на Стену и уезжает из отчего дома; видел свои первые дни в рекрутах, видел смерть Куорена Полурукого, видел обнаженную шею Игритт, над которой заносил это самое лезвие и решил не убивать, вспоминая слова Неда Старка о правосудии. Он видел всю свою жизнь - того, кем он был.
Ему вдруг вспомнилась Арья. Она рассказывала, чему её учили в Черно-Белом Доме: игре в лица, когда из неё палкой выбивали всякое воспоминание об Арье Старк, о том, кто она есть, о том, из чего она состоит и что носит в своей душе. Он, сам того не зная, тоже играет в эту игру. Дольше, чем готов признать.
- За Узким морем на севере есть город Браавос, - заговорил он вдруг, зная, что Тормунд слушает. - Там можно найти храмы, где поклоняются всем богам, что есть на свете, но еще там есть храм, которого нет ни в одном другом уголке мира. Там говорят, что все остальные боги суть один, и имя ему смерть. Его жрецы отрекаются от себя и становятся никем. Моя сестра Арья почитала этого бога.
Джон замолк, а Тормунд явно не знал, что сказать. Но глядел на него, не мигая.
Джон долго искал слова, пока не бросил это дело. И сказал как есть.
- Я бы умер, - признался он, и внезапно показался Тормунду живее, чем за последние два года. - Но я там уже был. Там, откуда я родом, верят, что наши предки смотрят на нас сквозь чардрева, что они нас слышат, видят, помнят нас, но я знаю, что это не так. Там нет ничего, кроме тьмы и пустоты. Это место, откуда хочется сбежать, но бежать некуда.
Тормунд подумал-подумал, и осторожно спросил:
- А что твоя сестра? Она еще ходит в тот храм?
Джон тепло улыбнулся в бороду, опустив голову.
- Она говорит… Что бог и вправду только один, и она говорит ему “не сегодня”.
- Ну вот.
Человек ко всему привыкает, и со временем Джон привык и к своей новой жизни - это все равно, что тренироваться с мечом. Первые синяки болят сильнее всего, но со временем, если долго бить человека в одно и то же место, на том месте боль приживается и становится постоянным спутником. Ты к ней просто привыкаешь. Так и он: сердце его всегда было не на месте, и каждый новый рассвет был таким же черным, как и предыдущий, но он к этому привык.
Прошел и третий год его изгнания.
Каждый день он говорил богу смерти “не сегодня”, пытаясь найти какую-то радость в жизни без цели, без места, без корней и без вызова. Те дети, на которых он смотрел с черной завистью, росли и начали говорить. Тормунд женился в -надцатый раз, но теперь, кажется, все у него всерьез - Брина, его жена, теперь сопровождала их в походе, и Джон часто вспоминал теперь, как увидел вольный народ изнутри в самый первый раз. Вспоминал Даллу, беременную сыном Манса, её сестру Вэл, свою первую встречу с Тормундом и запах куропаток, которых они жарили на вертеле, перекидываясь шутками и новостями, и как непохоже было это всё на бытность в Черном Замке, как тепло, несмотря на суровые обстоятельства их жизни в колонне Манса. Он носил теперь длинные волосы, которые Брина научила его заплетать так, чтобы не лезли в глаза, а бороду стриг кусочком драконьего стекла, который носил всегда с собой. Брина шутила, что у неё целых два мужа - один для любви, а другой для историй. Она любила слушать рассказы Джона об истории Семи Королевств, и ему было и странно, и смешно, когда она глядела на него так, будто он самый умный человек на свете.
- Вот уж нет, - улыбался он, хотя говорил всерьез. - Муж у тебя один. Я с вами до поры-до времени.
- А чего ты сам не женишься? - спрашивала она без тени обиды. Это была простая и прямая как стрела женщина, по-хорошему гордая, но теплая и смешливая. - Ты бы мог с легкостью украсть самую сильную и самую красивую. Я знаю пару девушек, которые бы тебе сами сдались без лишних хитростей.
Джон не нашелся, что ответить.
- Может, тебе Тормунд нравится больше, чем я?
Он покачал головой.
- А что тогда? Ну не прячь глаза, ответь. Ты не старик, не дурак, не урод. Почему же нет?
Её напористость его не раздражала - наоборот. Она хотела узнать не затем, чтобы им манипулировать, а потому что искренне не понимала его отказ от жизни, и её нельзя было винить. Джон сам не понимал, что творится у него в душе. “Что ты знаешь о моей душе, жрица, что ты знаешь о моей сестре…”
Он повременил с ответом, глядя на горизонт, туда, где когда-то высилась Стена.
- Первая женщина, которую я любил, умерла на моих руках, - сказал он негромко, так, чтобы только она слышала. - Я своими руками сложил для неё погребальный костер. Она была из вольного народа. Поцелованная огнем, как Тормунд. Я тогда решил, что с любовью для меня покончено. Насколько мы счастливы, когда любим - ровно настолько больно терять.
- Дай угадаю. Ты ошибся?
- Я ошибся, - кивнул он.
- А вторая… Ты её тоже потерял?
- Потерял, да.
- Как она умерла?
- Никак. Она жива.
Лицо Брины просветлело, будто какая-то звезда направила прицельно на неё свой свет.
- Так поехали к ней.
- Нет.
- Почему?
- Ей… Ей без меня лучше.
Так Джон впустил и те мысли, которые жалили сильнее всего.
Только одну женщину он бы хотел украсть, как это принято у одичалых, но она заслуживает лучшего, и, более того, никогда в жизни его не поймет. Воспоминание о ней - как уголек, который больно держать в руках, который обжигает вместо того, чтобы согревать, и что делать с этой любовью, он понятия не имеет - ему остается только носить её в себе и надеяться, что однажды она перестанет так жечь. Джон никогда не думал о Сансе как о сестре. На том месте, где у нормального человека находится отвращение к таким вещам, у Джона просто пусто - та Санса, которую он знал в своей первой жизни, для него не более чем благородная девочка, которая росла по соседству. У них нет общего детства. Будто бы она была дочерью одной только леди Кейтилин, но никак не Неда. Но для неё всё наверняка иначе, и он скорее умрет во второй раз, чем станет это выяснять.
При мысли о том, чтобы съездить в Винтерфелл, его начинает тошнить. Если он увидит её замужней, в окружении детей, то те самые ничто и пустота покажутся приятнее, чем сама жизнь - в те редкие разы, когда Джон позволял себе представить это, его накрывало таким холодом, которого он за всю свою жизнь на Стене не ощущал. Само чувство было унизительным. Никакого лорда Винтерфелла он еще не видел, но уже презирает себя за то, что не может быть нормальным и не способен подружиться с ним, как Нед дружил с Робертом… Если бы Тормунд знал, что у него в голове, то расхохотался бы. Столько слабости в одном теле. Уму непостижимо.
- А расскажи о ней, - попросила Брина в другой раз, пока они перебирались к югу по невиданной красоты золотому лесу. - О той женщине. Второй.
- Ты бы в неё просто влюбилась, - отвечал Джон рассеянно. - В детстве она обожала песни. Только и слышно было, что о песнях, леди, принцах и рыцарях. Она любила музыку, писала стихи. Сама себе шила красивые платья. Носила ленты в волосах, а волосы… Вот такого цвета, - он махнул в сторону медно-красного клёна. - А глаза вот такого, - он указал на чистейшее голубое небо. - Когда ей было одиннадцать, её пообещали в суженые принцу Семи Королевств. Я терпеть его не мог.
- А ты где был?
- Подальше от неё, - скривился Джон. - Долгая история. Такой она была в детстве. А выросла… Дочерью своего отца.
- А где она теперь?
Джон долго-долго медлил с ответом. Потом решил, что нет смысла таить.
- Она королева Севера.
- Красиво как, - подхватила Брина. - Герой в изгнании, влюбленный в королеву. Похоже на песню.
- Да никакой я не герой, - он чуть не выругался, но решил тему не развивать. Говорить о себе он с детства терпеть не мог. Одна из немногих вещей, которая с тех пор не изменилась.